May 12: International Day of Readings for Ahmed Naji

On May 12, 2016, writers around the world will hold an International Day of Readings for Ahmed Naji, an Egyptian novelist who is currently serving a two-year prison sentence for the “obscene” content of an excerpt of his novel, Istikhdam al-Hayah (The Use of Life). 

We suggest that events 1) have a speaker to highlight Ahmed’s case & the situation of writers and others in Egypt, 2) read from a translation of the novel excerpt, or in some cases Arabic & translation, as well as other writings by Naji, 3) either hold a discussion or additional readings. Supporters include PEN International, English PEN, and PEN American, which has awarded Naji the 2016 PEN/Barbey Freedom to Write Award.

Events are set to be held in London, NYC (multiple), San Francisco (SFSU), Boston (BU), Austin, San Marcos, Philadelphia, DC, Toronto, Berlin, Bologna, Bari (Turin Book Fair), Udine, Amsterdam, Bled, Ljublana, Oslo, Beirut, Tunis, Kuwait, Paris, and elsewhere. There is a list in progress hereIf you can help organize or host an event (all sizes welcome), please contact mlynxqualey – at –

After May 12, you can also take the actions suggested here by English PEN.

You can read an English translation of the “criminal” excerpt by Ben Koerber below. There are also excerpts in the original Arabic, as well as French, Spanish, Italian (available in print), Dutch, Turkish, Russian, Slovenian (to be published after radio dramatization), German, and Finnish

 في 12 مايو: اليوم العالمي لقراءات أحمد ناجي

في 12 مايو، 2016، سيقوم الكتاب حول العالم بتخصيص يوم عالمي لقراءات أحمد ناجي، روائي مصري يقضي حاليًا حكمًا بالسجن لسنتين بسبب المحتوى “الفاحش” الموجود في مُقتطف من روايته، المُسماة استخدام الحياة.

نقترح أن يتم في الحدث 1) استخدام مُتحدِّث لتوضيح النقاط الهامة في قضية أحمد وموقف الُكتاب والآخرين في مصر، 2) قراءة من ترجمة مُقتطف الرواية، أو في بعض الحالات قراءة النص باللغة العربية مع الترجمة، بالإضافة إلى كتابات أخرى لناجي، 3) إما أن يتم تخصيص حلقة نقاش أو قراءات إضافية. يشمل الداعمون كل من نادي القلم الدولي (PEN)، نادي القلم الإنجليزي، نادي القلم الأمريكي، والتي منحت ناجي جائزة القلم/باربي لحرية الكتابة في عام 2016.

تم تنظيم الأحداث ليتم عقدها في لندن، نيو يورك، تورينو، أوديني، فرانكفورت، أمستردام، أوسلو، بيروت، تونس، الكويت، باريس، وأماكن أخرى. سيتم إعلان القوائم قريبًا. لو أنك تستطيع المساعدة في تنظيم أو استضافة حدث (كل الأحجام مُرحب بها)، من فضلك تواصل مع mlynxqualey – at –

يمكنك قراءة النص الأصلي من هنا، بالإضافة إلى ترجمة إنجليزية لمُقتطف “المُجرم” لبين كويربر بالأسفل. هناك أيضًا مُقتطفات بالفرنسية، الإسبانية، والإيطالية، مع ترجمات بالهولندية، التركية، الألمانية، ويتم العمل على إنجاز الترجمة الفنلندية حاليًا.

‘Using Life’: A Novel Excerpt on Trial in Egypt

The novelist and journalist Ahmed Naji — along with his editor, Tarek al-Taher — was re-tried for the publication of an excerpt of his Using Life in Akhbar al-Adab, convicted, sentenced to two years in prison, and jailed:

Naji was acquitted in the public-morals trial on January 2. But then, on January 12, he announced on Facebookand Twitter that prosecutors had challenged his and al-Taher’s acquittal in the case of whether the excerpt of Using Life had “harmed public morals.” The trial resumed February 6, and while al-Taher received a fine, Naji received a two-year prison sentence.

Specifically, the original accuser complained that his “heartbeat fluctuated and blood pressure dropped” while reading the chapter.

Naji wrote the experimental novel in collaboration with illustrator Ayman al-Zorqani, who drew for the book. The translation below is by Ben Koerber.

Chapter 6

That’s not to say life in Cairo was completely miserable.  There were good times to be had year-round: some during our long summer, and quite a few during our short winter.  Such times were, invariably, either days off work or days without it.  They say the city never sleeps, they say it bursts at the seams.  The city rotates and revolves.  The city branches out.  The city beats, the city bleeds.

In their places of work and worship, the people of this city swarm.  They shop and scurry and go for a piss, so the Wheel of Production might go on spinning despite the traffic.  That’s how it all looks, if you’re an eagle soaring up above.  But if you’re just a little mouse of a man spinning inside that great Wheel, you never get to see the big picture.  You go to work and do your job, and might even earn a reasonable salary.  If, by some great fortune, you manage to see the fruit of your labors, it still won’t move you an inch.  Whether you work or not, the Wheel of Production keeps on spinning, and the current carries you along.

Which brings me to the time Mona May and I went over with a group of friends to Moud’s apartment in Garden City.  This was after a party at Youssef Bazzi’s place.  We stayed up until the morning smoking hash and competing to finish a whole bottle of vodka.  I remember seeing the music dissolve into monkeys that clung to the ceiling.  There was a blonde German tapping her leg to the beat.  Erections popping around the room.  A young Palestinian-American, with poor Arabic, talking a lot about racism.  Smoke, cigarettes, hashish. And more smoke.

“Bassam,” says Kiko, turning to me with a totally bloodshot look. “I’ve got smoke in my eyes.”

“Go easy on ’em, baby.”

I pull a tissue over her eyes and blow gently.  The German girl watches with a confused look.  As I pull the tissue away, my palm drips with the dark freshness of Kiko’s face.  I plant a light kiss on her lips.

“Did you know there’s a kind of sexual fetish called ‘licking the pupil’?” says the German girl in English.

“How exactly do you mean?”

“Yeah, I read about that once,” interjects Moud.

“That’s disgusting,” objects Kiko, wrapping her arms around me.

What are your typical twenty-somethings to do in Cairo? Might they go for pupil licking? Are they into eating pussy? Do they like to suck cock, or lick dirt, or snort hash mixed with sleeping pills?  Or one might ask how long it would take for any of these fetishes to lose its thrill.  Are they good for life?

Everyone here has done lots of drugs, both during and after college.  Yet here we all are, little islands unto ourselves, with no greater aspiration than to hang out together.  We manage to stay alive by sucking our joy out of one another.

Mona May is standing next to the speakers. Her eyes are glazed over as though her soul’s been sucked up by the music monkeys on the ceiling, and her body sways to the beat.

After a while, taking drugs clearly got old.  Or they were just not enough.  And if one of us ever gave in to total addiction, his life would be over in a few months: this we know by trial and experience.  Those of us left in this room are too chicken to end our lives in this or any other way, maybe because we still cling to some sort of hope, some sort of love or friendship.

For all that Cairo takes from its residents, it gives nothing in return – except, perhaps, a number of life-long friendships that are determined more by fate than any real choice.  As the saying goes, “He who goes to Cairo will there find his equal.”  There’s no such thing as smoking by yourself.  And the food’s only got taste if you have someone to chow it down with, happily, carcinogens and all.

In this city, you’ll be lucky if you can get over your sexual tension, and appreciate sex as just one of the many facets of a friendship.  Otherwise, your horniness will make you a testy bitch.  Kiko rubs my back, and I feel a heat between my legs.

As dawn came up, Moud went to his room, and everyone else went home.  Too lazy to head back to 6th of October City, I lay down and fell asleep on the couch.  I woke up early with a slight headache, an army of ants marching in the space between my brain and my skull.  I went to the bathroom and took one of the pills Moud had brought from overseas to fight hangovers.  After taking a warm shower, I called Lady Spoon and agreed to breakfast at Maison Thomas in Zamalek.

On the way, the streets were washed over and empty of traffic.  It’s a holiday: perhaps the Islamic New Year, or Victory Day, or Revolution Day, or Saltwater Catfish Day.  Whatever it was, the city looked drowsy and everyone was checked out.  At moments like this, I barely recognize the place.  When I’m able to get from Qasr al-Aini to Zamalek in under 20 minutes, I almost feel like she’s decided to warm up to me.  But I know that wicked smile on her face: She’s telling me, “At any moment, I can have you stuck in traffic for over an hour, with nothing to do but sit back and feel sorry for yourself as the noise of the streets slowly sucks the life out of you.”  Open veins spewing blood all over the bathroom.

I met Lady Spoon outside the restaurant.  She had on a long white dress showing her arms and a bit of cleavage.

“You smell really nice,” she said, kissing me on both cheeks.

“It’s Moud’s cologne.”

It was her neck that made me fall for her.  She’s nine years older than me, but she knows how to stay youthful, exercising regularly and always eating healthy.  She’s pretty, cheerful, and has a successful career in advertising.  Unfortunately for her, she’s a Protestant and happens to love Egypt, and her chances of meeting someone with both these qualities in Cairo are slim at best.  She studied overseas before spending quite a long time being terrified of getting married or settling down.  Sometimes, she’d like to have children.  She had been used to dating men who were older than her, but suddenly, they had stopped showing an interest.  Those that did show interest didn’t interest her.  This was the first time that she would be dating someone younger than her, which made her embarrassed to tell her friends.

The name “Lady Spoon” was given to her by Mona May.  She saw her once at a concert wearing a pair of spoon-shaped earrings.

These were the same earrings she had on now.  They swayed with the movement of her hand as she chopped a loaf of bread.  In spite of the dryness in my throat, I’d been smoking since I woke up this morning.  Cigarettes have a different sort of taste with the morning breeze in Zamalek: something resembling bliss, desire, a softness in violet and orange.

Our breakfast was eggs, along with slices of the finest quality pork, imported from abroad.  After honey, jam, and a glass of orange juice, I’m back to life.  As the poet says, “You ain’t you when you’re hungry.”  At Maison Thomas, her smile nudges me awake under a white bed.

We walked around the streets of Zamalek in the direction of her apartment.  She had a thin silver bracelet around her ankle and toenails painted red.  Sometimes we would walk hand in hand, and sometimes with my arm around her waist.  Under the shade of the trees, we laughed.  We shot smiles at the officers standing guard outside different embassies, but their solemn demeanor didn’t change.

I thought … Do I love her?

Of course I love her.  I can’t touch a woman I don’t love.  But then, what is love exactly?  It’s a relaxing of the heart, a tranquility in your soul, a warmth in your stomach.  It’s like any love in Cairo, always ready to disappear.  A lover of companionship.

In her apartment, we smoked a joint of hash. I rubbed her knee as she played around on her computer looking for an old Madonna song.  I lifted her dress above her knees and slid to the floor.  Nestling between her legs, I lifted up her foot and started licking her big toe.  I walked my tongue in gentle taps along her leg until I reached her knee, which I pummeled with kisses.

“It tickles,” she giggled in English.

I gave her knee a parting kiss, and continued my tongue’s journey up her thigh.  I planted a kiss, soft as a butterfly, on her thinly lined underwear and pulled it away with my hands.  I plunged my tongue into her pussy.  I drank a lot that night.  I drank until I felt thirsty.  I gave her a full ride with my tongue before she took me into her room, where we had slow and leisurely sex.  She turned over, and I put my fingers in her mouth.  Wet with her saliva, I stuck them in her pussy.  Slipping and sliding.  I stuck them in from behind.  I grabbed her short hair and pulled it towards me.  I humped her violently and then lay on top of her for a few seconds.  I got out of bed and threw the condom into the trash.  As I gave her a smile, the phone rang.

“Hey dude, where you at?”

“Mona … What’s up.  I’m in Zamalek.”

“So, you still up for a beer tonight?”

“Maybe ..”

“I’m with Samira.  We’re going up to Muqattam Mountain.”

“So you’ve got a car?”


“Okay then. Why don’t you come pick me up in Zamalek?”


She climbed out of bed with a gentle smile.  Sex was over now.  We’ve still got some friendship and goodwill on our faces.  People are eating each other alive out there, so why can’t we keep things civil?

“How about in an hour or so.”

“Let’s make it an hour and a half.  Outside Diwan bookstore.”



“See you later.”

After a quick shower, I gave her a kiss and a pat on the ass, which was my way of showing gratitude, or something like that.  My hair was still wet as I went out.  On the way to Diwan, I whistled to myself those words, “Okay … Bye … See you later.”  I had a smoke in front of Diwan’s display window, which was full of those trashy English books that sell best in airports and supermarkets – the kind that soak your mind in grease and fry your heart in oil.  It won’t be long before they start selling them with Kentucky Fried Chicken.  I tried calling Mona, but she didn’t respond.  Then I caught her sticking out her head and waving at me from Samira’s car.  Her hair blew in the breeze, or maybe it was just the loud music spilling out of the radio.  Flags fluttered along the street, the car stopped, and I hopped in.

In order to get to Muqattam Mountain, we had to pass through the decaying remnants of the Old City.  Oddly enough, it took us only seven minutes to get from Zamalek to Abd al-Khaliq Tharwat Street.  On a typical day, it might take us a full hour and a half to get to the Azhar Bridge at the end of Abd al-Khaliq Tharwat, but on an atypical day, like this one, Cairo seemed to be liberally bestowing her gifts on all those traversing her streets.

All this emptiness was due to a lack of spare change on holidays like today.  The streets, especially downtown, take on a completely different appearance.  Mona’s wearing a long skirt of some light fabric. I stick my head between the seats and see she’s bunched up her skirt in her lap and is rolling a joint.  I’m distracted by the glow of her knees, and Samira’s turning up the music.  Jimmy Hendrix’s guitar shrieks like a hen laying its first egg.  I open the window as we pass over the Azhar Bridge, and imagine I catch a whiff of cumin, pepper and spices.  As we exit the bridge and enter the Husayn district, I smell some burnt coffee beans which, without being an expert, I can tell are of poor quality.  The scent fills my nostrils.  Among the tombs in the City of the Dead, the smell of liver fried in battery acid lingers like a rain cloud.  We finally emerge from the torrent of odors that fills Cairo all the way to the edge of Muqattam Mountain.  We go to Bar Virginia and order some beers.

We only talked about things that would lighten the mood: films we’d seen recently, some interesting new music, tales of the wonders and oddities recited by taxi drivers, the jesters of the city.

The sun is about to set, and Cairo’s laid out before us like a grid, a two-dimensional image from Google Earth.  In the middle of this mess of satellite dishes, horrendous looking houses and high buildings, there appears one of the city’s old ponds.  It’s a small spot of water, the last that remains of the many pools left over from the Nile after it was circumcised by the Aswan High Dam.  In the background there echoes the voice of Muhammad Muhyi, singing a song by Hafni Ahmad Hasan.

A gentle breeze blows.  Condensation collects on the green bottles of beer.  A moist handshake of appreciation between the beer and its connoisseur.

Samira’s fooling around with her phone.  Mona takes her beer and clinks it with mine.  Her smile, a lock of her hair blown by the wind, and Cairo at sunset in the background.  For a few moments, I feel something resembling happiness. 

Revenge Has No Place in Modern Life

I made only two visits to the secret bunker underneath Garden City.  The first time, it was just me and Ihab Hassan.  The second time, Madam Dolat joined us too, as the three of us took shelter from the evil spirits that prowled the streets above.  It was the beginning of the Storm.

The location of our bunker was a secret even to many in the Society of Urbanists.  The Society – or should I call it the Organization? I don’t really know the difference – kept a well-maintained archive of the mysteries and truths it had discovered over the millennia.  Yet its contents remained scattered and dispersed beyond the control of any single member: were it all to be assembled, no mortal could withstand its blinding light.

Ihab only found out about this place by chance.  He had been investigating the construction of Cairo’s sewer system when he learned of an obscure faction within the Society that, long ago, had obsessively set about constructing complicated networks of tunnels under major cities.  These tunnels led only to empty rooms.  With time, many of them disappeared.  Some became rivers, or filled up with ground water.  A few, however, remained intact.  In the 1950s, this information was brought to the attention of one of the Organization’s leading members, who went on to form a secret sub-committee dedicated to the maintenance of the tunnel networks in several locations around the world: Cairo; the suburbs of London; Washington, D.C.; Rio De Janeiro; several boroughs of New York City, with the exception of Manhattan; Port Said; Santiago; and so on.  Ihab became privy to these networks as well, but the other members of the administrative council – including Paprika herself – remained totally unaware of their existence, save for the more famous ones such as the catacombs of Paris.

It was during my first visit to the Garden City bunker that Ihab unloaded on me his whole family history, beginning with the story of his grandfather Hassan and the “idealistic crazies” – his words – of Egypt’s nineteenth-century Renaissance.  He wound it all up by lamenting his current plight as the Organization’s chief administrator.  He was at war, and defeat for his side meant nothing less than global apocalypse.

I didn’t get why he was telling me all this.  When I asked him, he replied with the simplicity of a man peeling a peanut: “Because you’re an intelligent young man, someone I can trust.  Besides, you’re not one of them.”

He paused, before confessing, “I want you to make me a website.”  After repeated attempts to explain himself, he suggested we create something similar to WikiLeaks.[1]  Being an intelligent young man, it wasn’t difficult to guess what he was after.

“So you want to expose the Organization?” I asked.

“You want to play this game with me?” he countered. “I mean, like most kids your age, you’re not easy to impress.  I get it.  But don’t you want to make something of yourself, to have your own story to tell to future generations?”

I accepted the offer, perhaps because I really was worried about turning twenty-five without having a good story to tell.  My life might pass by in a single shade of misery.  This “game” opened a new window and gave me the energy to jump through.

Mona had recently been telling me about how disgusted she was with her job at some local programming company, so I shared the offer with her as a possible way out.  Ihab had promised to pay cash, out of his own pocket.  She was unimpressed at first.

“Dude, I don’t do websites.  I’m in IT.  You know what IT is?”

“But you’ve done websites before, no?”

“Way back, when I was in college.”

“Alright, why don’t you come over and meet this guy.  Just to make his acquaintance.”

I can say without a doubt that the look on Mona’s face when she first met Ihab was unlike any I’d ever seen.  She was actually impressed.  This guy was legit.  It was love at first sight, and when Ihab brought out a bottle of aged wine, it was like he’d tickled her clitoris with his tongue.

“I’m screaming with excitement,” she said with a voice as soft as honey.

I wanted some excitement too, and getting my cock sucked wouldn’t quite do the trick.  I needed to discover a whole different erotic zone.  I needed someone to dig a well in my side and accidentally hit upon a site of pleasure long buried under layers of skin, spleen, and bullshit.  I needed, not so simply, Mona May.  I don’t totally buy everything Ihab’s telling me, but I wouldn’t totally reject any of it either.  What he has to say blows like a gentle breeze on my face, and I can sense something new on the horizon.

“Let’s follow the light,” Mona says, “and catch fire like a bunch of moths.”

And so she returned to her old hobby of web design.  Of course, this meant she would meet Ihab often, alone, without me.  Of course, they developed something of a relationship.  Was I jealous?

Of course not.  The whole thing was so cute it was enchanting, and I was content to see the joy on their faces each time they were together.  To see her finally regain her appetite for life was enough to make me feel optimistic.  “Someday I’ll get what I want,” I started telling myself. “Someday I’ll succeed.”

I only wished, sometimes, that I could be part of their relationship, something of a third rib.

I wished the same thing with Reem and Paprika.  I wanted only to exist in their presence.  I realized for the first time that this was the kind of love I needed: to be that sort of “third party,” suspended somewhere between reality and delusion.

When I met with Reem to be briefed on the topic of the third film, I felt for the first time that Society had swallowed me whole.  It was as if my whole life were a puzzle, a network of mazes designed by one the Society’s architects, sprawling underneath the city of Cairo.


This time we met at Cilantro in Dokki.  The first surprise she had for me was arriving all alone, without Paprika.  The second surprise was a red scarf wrapped around her head, which I would later realize was a hijab.  And the third and final surprise: this was to be a 45-minute film about her, the one and only Reem Saeed.

“I’ve been trying to quit,” she said, asking me if I could spare a cigarette.  I gave her a light.  She puffed out a thin cloud of smoke as the waiter took away our coffee.

[1]    A website that came out not long before “the Storm,” dedicated to publishing leaked documents about American military operations in Iraq.

Partial List of Readings: May 12 for Ahmed Naji


7 – 9 p.m.
CSI Annex 720 Bathurst Street, Toronto, Ontario
Contact Maheen Hyder

Facebook event page for Toronto.

Québec City

8 – 9 p.m.
Venue: Maison de la littérature
Contact: Bernard Gilbert


Cairo, Mazg, May 16
Contact: Ahmad Wael

Cairo, Kotob Khan Bookshop, May 16, 8 p.m.
Contact: Kotob Khan, website:


SOAS between 2-4pm
Contacts: Nadia Ghanem, Valentina Viene, and English PEN

Facebook event page for London.

Sheffield Hallam University
Contact: Dr. Alison Gibbons

Sheffield event details online.


Ecole Superiore Normale

Facebook page for Paris event.


Contacts: Amal, Mona Kareem

Facebook page for the Berlin event.



Contact: Francesca Maviglia

Facebook event page for Bologna

May 15
“L’Immaginazione Sotto Processo: Reading Teatrale Per Ahmed Naji con Roberto Corradino”

Facebook page for the event in Turin.



Shahrayad cafe in Hamra. Abbas Beydoun and other prominent Lebanese writers will read texts for Naji.

Contact: Abbas Beydoun


May 11, 8 p.m.
Contact: Vonne van der Meer (PEN Netherlands)


Oslo, Norway
May 20th
Contact: Teresa Pepe

Facebook event page for Oslo.


May 12
Contact: Shadi Rohana


7-8 p.m.

Online event details.


Contact: Katja Zakrajšek

Also, in Slovenia, the translation will be dramatized on the radio May 22.

Bled, at the Women Writers Committee meeting, an “an empty chair event for Ahmed Naji at our International PEN meeting at Bled.” Contact: Slovenski PEN.


Contact: Aymen Daboussi


Bronx, NYC
Lehman College from 12:00 – 1:30
Featuring Egyptian writer-singer Mariam Bazeed
Contact: Jennifer Mackenzie

Facebook event page for Lehman College reading.

Brooklyn, NYC
Contacts: Mirene Arsanios, Sarah Riggs

Facebook event page for Brooklyn reading on May 16

Washington, D.C.
Coffy Café in Columbia Heights from 6-8pm on May 12.
The address is: 3310 14th St. NW • Washington, DC 20010.
Contact: Tahrir Institute for Middle East Policy

Boston, Mass.
Boston University
Contact: Somy Kim

Facebook event page for Boston reading.

San Francisco, Calif.
San Francisco State University
Contact: Mohammad Salama

Chapel Hill, NC
Contact: M Lynx Qualey

Claremont, Calif.
Scripps College;  9 am on Thursday May 12 in Humanities 202.
Contat: Sumita Pahwa

Philadelphia, Penn.
7 pm in Center City
Contact Hilary Plum for details, hmplum at gmail dot com

Austin, Texas
University of Texas at Austin
plaza in front of the Perry-Castañeda Library, 21st and Speedway, UT campus.
1-2 p.m.
Contact: Chris Rose

San Marcos, Texas
Texas State University in San Marcos
Contact: Elizabeth Bishop

Ahmad Naji: Excerpt from ‘Istikhdam al-Hayah’ Translated into Finnish

Translation by Sampsa Peltonen:

Ei sillä, ettei Kairossa olisi hienojakin päiviä ollut. Vuoden varrelle riitti sinne tänne suorastaan lumoavia päiviä, pitkän kesän aikana muutamia, lyhyen talven aikana useita, ja ne olivat järjestään viikonloppuja tai vapaapäiviä. Kairosta sanotaan, että se ei koskaan nuku, että sen saumat ratkeilevat. Se pyörii oman akselinsa ympäri. Haaroittuu. Valuu ja vyöryy. Muurahaisia kuhisemalla: tehtaita, firmoja, syöttölöitä, juottoloita, moskeijoita, kirkkoja. Ihmisiä myymässä, ostamassa, kusella. Talouden pyörä pyörii vinhasti tungoksessa pujotellen. Tai siltä se näyttäisi, jos katsoisi lintuperspektiivistä kuin haukka. Vaan kun onkin nuorisoa, sitä huomaa vain polkevansa paikoillaan sen pyörän oravana. Menee töihin, tekee työt, saa vaikka säällistä palkkaakin. Mutta tulosta ei tunne tehneensä, tai jos tunteekin, niin se ei liikuta. Teki työnsä tai ei, pyörä jatkaa pyörimistään, virta vie mukanaan.
Muistan esimerkiksi, että Yusuf Bazzin bileitten jälkeen mentiin minä ja Muud ja Mona ja pari kaveria Muudin kämpille Garden Cityyn. Kukuttiin aamuun asti, pössyteltiin hasista vähän joka tekniikalla bongeista jointteihin ja juotiin kilpaa votkaa. Musiikki muuttui silmissäni kattoon takertuneiksi apinoiksi. Joku vaalea saksalaistyttö heilutti vasenta säärtänsä tahtiin. Pikkuveli nosteli välillä kalsareissa innostuneena päätään. Joku amerikkalais-palestiinalainen kundi joka ei osaa kunnolla arabiaa piti palopuhetta rasismista. Savua, tupakkaa, hasista, ja lisää savua.
Kiko loi minuun utuisen katseen verestävillä silmillään:
”Bassam, mulla menee savu silmiin.”
”Eiköhän se siitä, beibi.”
Otin nenäliinan, panin sen Kikon silmille ja puhalsin hitaasti. Saksalainen katsoi ihmeissään. Kun otin nenäliinan pois, kämmeneni huokoset joivat itsensä täyteen Kikon tumman ihon pehmeyttä. Suutelin sitä suulle. Saksalainen alkoi puhua englanniksi:
”Tiesitkö että on sellainenkin kuin silmämunannuolemisfetissi?”
”Siis mitä siinä tehdään?”
Muud keskeytti:
”Ai niin, mä olen lukenut tuosta.”
Kiko kietoi kätensä ympärilleni ja mutristi suutaan:
”Hyi mikä juttu, Biso.”
Mitä tekee parikymppinen Kairossa? Lipoo silmämunia? Tai pillua? Ottaa suihin? Nuolee multaa? Tai vetää viivoina hasista ja unilääkkeitä? Kuinka kauan mikään näistä fetisseistä jaksaa kiihottaa ja elähdyttää? Kauanko uutuudenviehätys kestää? Jokainen tässä huoneessa on kokeillut vaikka mitä huumeita opiskeluaikoina ja sen jälkeen, mutta tässä sitä kuitenkin ollaan, kukin oma luotonsa, joka ei löydä päivilleen muuta tarkoitusta kuin hengata toisten kanssa. Pysymme hengissä imemällä toisistamme elämäniloa.
Mona May seisoi kovaäänisten vieressä silmät apposen ummessa sielu katon musiikkiapinalauman joukossa ja ruumis kovaäänisten sylkemien ääniaaltojen riepoteltavana.
Ajan myötä huumeetkin kävivät tylsiksi. Tai paremminkin riittämättömiksi. Jos joku meistä antaa itsensä jäädä oikein kunnon huumekoukkuun, tilastot tietävät ja kokemus on osoittanut, että se ei pysy hengissä kuin muutaman hassun kuukauden. Me muut ollaan liian pelkureita tappamaan itseämme sillä tai millään muullakaan tavalla. Takerrutaan kai johonkin oljenkorteen, rakkauteen ja läheisiin.
Kairo kohtelee asukkaitaan kaltoin, ja korvaukseksi ei tipu muuta kuin muutama horjumaton, ei vapaan tahdon valitsema vaan pakon sanelemana ystävyyssuhde. Sanotaan, että Kairosta löytää jokainen kaltaisensa. Yksin on tylsä pössytellä, eikä ruoka maistu millekään, ellei saa katsella toista pureksimassa samoja karsinogeenejä suu autuaassa hymyssä.
Onnekkaita tässä kaupungissa ovat ne, jotka selviävät seksuaalisesta turhautumisesta ja onnistuvat luomaan asiaan etäisyyttä niin että seksi on vain yksi ystävyyden osa-alueista. Seksuaalisuus muuttuu eräänlaiseksi jatkuvasyöttöiseksi kiimailuksi. Kiko silittelee selkääni, jalkovälini herää eloon.
Aamunkoiton lähestyessä Muud tuli huoneeseensa ja muut lähtivät kotimatkalle. Minä en viitsinyt lähteä kotiin vaan jäin Muudin sohvalle. Heräsin aikaisin, päätä särki vähän, kallon ja aivojen välissä vilistävät muurahaiset kutittivat hermosoluja. Kävin kylppärissä ottamassa sellaisen krapulapillerin, joita Muud tuo ulkomailta. Pitkän lämpimän suihkun jälkeen soitin vaatteita pukiessani Leidi Lusikalle, sovittiin että nähdään aamiaisella Maison Thomasissa Zamalekissä.
Matkalla huomasin, että kadut oli pesty eikä missään näkynyt autoja eikä jalankulkijoita. Mikä lie juhlapäivä, islamilainen uusivuosi tai voitonpäivä tai vallankumousjuhla tai merimonnifestivaali… Oli mikä oli, kaupunki vain olla möllötti ja asukkaat huilasivat. Kairoa ei ole tunnistaa tuollaisina hetkinä, ja kun Qasr al-Ain -kadulta pääsi Zamalekiin 20 minuutissa, tuntui kuin kaupunki alkaisi yhtäkkiä lämmetä minulle, hymyillä ilkikurisesti. Rivien välistä kuultaa kuitenkin: ”Saatan hetkenä minä hyvänsä jättää sinut jumiin liikennevaloihin niin ettei sinulla ole muuta tekemistä kuin märehtiä huoliasi samalla kun liikenteen meteli imee energiasi tyhjiin ja elämäsi valuu hitaasti hukkaan.” Kuin veri pulppuaisi ratkotuista suonista kylpyammeeseen.
Tapasin Leidi Lusikan sisäänkäynnin edustalla. Hänellä oli valkoinen pitkä mekko, joka jätti näkyviin käsivarsia ja rintavakoa. Poskisuudelmien aikana hän sanoi:
”Tuoksutpa ihanalta.”
”Laitoin Muudin partavettä.”
Ihastuin Leidi Lusikassa kaulaan. Hän on minua yhdeksän vuotta vanhempi mutta varsin nuorekas: liikunnallinen, syö terveellisesti, kaunis, iloinen, menestyy työssään mainostoimistossa. Valitettavasti hän on kuitenkin Egyptiä rakastava protestanttinen kristitty; siitä viiteryhmästä on aika turha toivo löytää ihmistä, joka haluaisi asua Kairossa. Hän opiskeli ulkomailla ja oli pitkään haluton menemään naimisiin ja sitoutumaan ikuisesti, vaikka biologinen kello joskus tikittelikin. Seurustelukumppanit löytyivät usein häntä vanhemmista miehistä, mutta aina jossain vaiheessa miehen kiinnostus lopahti; jos taas miehellä piisasi intoa, Leidi Lusikka ei lämmennyt. Tämä oli hänelle ensimmäinen suhde nuorempaan mieheen, ja häntä vähän hävetti kertoa asiasta ystävilleen.
Lempinimen Leidi Lusikka keksi Mona May siitä, kun hänellä oli kerran yhdessä konsertissa lusikkakorvikset.
Samat korvikset hänellä oli nytkin, ja ne heiluivat, kun hän siivutti leipää veitsellä. Kurkkuani kuivasi, mutta olin silti polttanut ketjussa aamusta asti. Tupakka maistuu ihan omanlaiseltaan Zamalekin tuoksuvassa aamuilmassa: nautinnolta, kaipaukselta, pehmeydeltä, violetilta ja oranssilta.
Söimme aamiaiseksi paistettua munaa ja parasta tuontipekonia, hunajaa ja hilloa ja appelsiinimehua. Olin kuin uusi ihminen. Nälkäisenä ei olekaan oma itsensä. Minä ikään kuin havahduin Leidi Lusikan hymyyn, heräsin valkoisen peiton alla Maison Thomasissa.
Kävelimme Leidi Lusikan luokse pitkin Zamalekin katuja. Hänellä oli ohut hopeinen nilkkaketju. Varpaankynnet oli lakattu punaiseksi. Joskus kävelimme käsi kädessä, joskus tartuin häntä lanteilta. Tirskuimme puiden siimeksessä. Hymyilimme eri maiden suurlähetystöjä vartioiville sotilaille, mutta heillä ei ilmekään värähtänyt.
Minä mietin rakastanko häntä.
Totta kai rakastan. En minä pysty koskemaan naiseen, jota en rakasta. Ja mitä rakkaus lopulta on? Huojennuksen tunne sydämessä, rauha sielussa, lämpö vatsassa. Kairossa rakkaus on aina potentiaalisesti katoavaista. Toverillisuuteen taipuvaista.
Poltettiin Leidi Lusikan luona jointti. Silitin hänen polveaan kun hän haki koneelta jotain Madonnan vanhaa biisiä, nostin helmaa polven yläpuolelle ja menin lattialle istumaan hänen jalkojensa väliin. Nostin hänen jalkaansa ja kosketin isovarvasta kielenkärjellä. Sitten etenin pienin lipaisuin säärtä ylös, ja polven kohdalla aloin suudella lumpion pieniä muhkuroita. Hän kikatti englanniksi ”se kutittaa”. Sitten moiskautin vielä pusun polvelle ja jatkoin kielenkärjellä matkaa kohti reisiä. Painoin perhosenkeveän suudelman stringien kankaalle ja riisuin ne. Annoin kielen sukeltaa pilluun. Olin ryypännyt yöllä niin ahnaasti, että oli jano kaikesta siitä juomisesta. Ensiksi annoin Leidi Lusikalle kunnon suuhoidon, ja sen jälkeen menimme makkariin harrastamaan seksiä oikein ajan kanssa. Kun hän käänsi minulle selkänsä, minä kostutin sormeni hänen suussaan ja työnsin sen pilluun. Liukuilin, luiskauttelin. Sitten työnsin sormen sisään takaapäin. Tartuin lyhyeen tukkaan ja vedin päätä minuun päin. Rytyytin ja nylkytin aikani, kunnes lysähdin hänen päälleen hetkeksi pariksi. Nousin sängystä, nykäisin likaisen kortsun pois ja heitin sen roskiin. Samalla kun väläytin hänelle hymyn, puhelin soi.
”Hey man, missä oot?”
”Mona… Mitäs sinä? Olen Zamalekissa.”
”Et iltaoluelle lähtisi?”
”Olen Samiran kanssa, ajateltiin mennä Muqattamiin.”
”Oletteko siis autolla liikkeellä?”
”Joo, ollaan.”
”Koukkaisitteko Zamalekin kautta niin pääsisin kyydillä?”
Leidi Lusikka nousi sängystä ja hymyili vienosti. Seksi oli ohi, ja kasvoillamme häilyi lemmenlempeä suopeuden kuva. Ulkomaailmassa ihmiset syövät toisiaan elävältä – miksi olla vaalimatta hetken verran yhteistä hellyyttä?
”Sanotaan vaikka tunnin päästä.”
”No olisiko puolentoista tunnin päästä kirjakauppa Diwanin edessä?”
Pikaisen suihkun jälkeen pussasin Leidi Lusikkaa ja taputin pepulle, kai jonkinlaisena kiitollisuudeneleenä. Lähdin ulos tukka märkänä. Kirjakaupalle kävellessäni hyräilin kolmen sanan rytmiä: ”Okei… Heihei… Nähdään.” Kuljeksin tupakkaa poltellen Diwanin edessä. Näyteikkunalla oli kasa englanninkielistä roskakirjallisuutta, lentokenttien ja markettien bestsellereitä, joista jää lukijan älyyn ja sydämeen vain rasvatahroja. Pian niiden kylkiäisinä myydään varmaan kentucky fried chicken -annoksia. Yritin soittaa Monalle, ei vastausta, mutta yhtäkkiä hän kurkottautuikin esiin Samiran auton ikkunasta hiukset pöllyten – tiedä sitten, lennättikö niitä ilmavirta vai autosta raikuva musiikki. Liput jäivät ulos liehumaan, kun auto jarrutti sen verran, että hyppäsin kyytiin. Tervehdin Samiraa ja Monaa kädenheilautuksella.
Muqattamiin piti ajaa vanhankaupungin jäännösten halki. Zamalekista matka Abdalkhaliq Tharwat -kadulle vei vain seitsemän minuuttia, siinä missä tavallisena päivänä al-Azharin siltarampille kestää ajaa puolitoista tuntia. Tällaisena erityisenä päivänä tuntuu kuin Kairo jakaisi kaduillaan kulkeville lahjoja. Katujen tyhjyys johtui siitä, että loma-aikaan ei raha liiku. Se antaa etenkin vanhalle keskustalle uudet kasvot ja uuden muodon.
Monalla oli pitkä harsohame. Kun kurkistin etuistuinten välistä, huomasin että hän oli nostanut helman polviensa yläpuolelle ja rullaili hasissätkää sylissään aikakauslehden sivun päällä. Paljaana paistava polvi sai ajatukseni harhailemaan, ja Samira väänsi stereoita lujemmalle, kun Jimmy Hendrixin kitara ulvoi tuskasta kuin ensimmäistä munaansa pusertava kana. Al-Azharin sillalla avasin ikkunan ja olin heti haistavinani kuminan, pippurin ja yrttien tuoksun. Sillalta kohti al-Husainia ajaessamme sieraimeni täytti paahdetun kahvin aromi, eikä tarvitse olla asiantuntija huomaamaan, että pavut ovat kehnoa laatua. Hautausmaan kohdalla taas autoöljypolttimilla käristetyn maksan katku sähköisti ilman kuin myrskypilvi. Sitten aloimme nousta Kairossa vellovien hajujen seasta kohti Muqattamin kukkulaa. Heti Bar Virginiaan päästyämme tilasimme oluet.
Juttelimme pelkästään kivoista asioista: viimeisimmistä hyvistä leffoista ja biiseistä ja kaikista kummallisista sattumuksista, joista taksikuskit, nuo Kairon narrit, olivat juorunneet.
Aurinko oli laskemassa, ja Kairo levittäytyi eteemme kuin pohjapiirros, Google Earthin kaksiulotteinen kuva. Satelliittilautasrykelmien, talonrumilusten ja tornitalojen välistä erottui lätäkkönä yksi Kairon viimeisistä vanhoista lammista, joita Niili oli jättänyt jälkeensä sen jälkeen kun se oli ympärileikattu Assuanin padolla 60-luvulla. Taustamusiikkina korviimme soljui joku Hafni Ahmad Hasanin vanha laulu Muhammad Muhyin tulkitsemana.
Tuuli puhalteli leppeästi. Vihreän pullon pinnalle tiivistyi pisaroita, jotka kastelevat sormet kun pulloon tarttuu: olut ja juomari lyövät hyvässä hengessä märkää kättä päälle.
Samira näpräsi kännykkää. Me Monan kanssa skoolasimme olutpulloilla. Monan hymy. Tuulenvireessä keinuva hiussuortuva. Taustalla Kairo iltaruskon hetkellä. Hetken aikaa tunnen jotain onnentapaista.

suomennos: Sampsa Peltonen

In German: A ‘Criminal’ Excerpt of Ahmed Naji’s ‘Istikhdam al-Hayah’

Translation by Nariman Youssef and Beatrice Stauffer.

Das heißt nicht, dass das Leben in Kairo ausschließlich schlecht war. Es gab durchaus auch gute Zeiten, zauberhafte Tage, die durch das Jahr verteilt waren; einige während dem langen Sommer, und eine Menge im kurzen Winter. Solche Tage waren ohne Ausnahme arbeitsfrei oder wir waren arbeitslos.

Man sagt, dass die Stadt nie schläft, dass sie aus allen Nähten platzt. Die Stadt dreht sich und kreist um sich selbst. Sie wuchert. Sie schäumt über. Brennt. Überall strömen die Leute wie Ameisen aus; in die Fabriken, die Büros, in Restaurants und Cafés, in die Moscheen und Kirchen. Sie kaufen, huschen und pissen, und das Hamsterrad hört trotz dem Gedränge nicht auf zu drehen. So präsentiert sich einem die Szene von oben, wenn man zum Beispiel ein Adler ist. Doch ist man ein junger Mann oder eine kleine Ratte, die im Rad rennt, dann bewegt man sich eigentlich kaum. Man geht zur Arbeit, macht dort seine Stunden, und verdient möglicherweise sogar ein angemessenes Gehalt. Aber man erreicht nie ein Ende, und auch wenn man ein Ende erreicht, verändert sich nichts. Ob man arbeitet oder nicht, das Rad dreht sich und jeder hat mitzurennen.

Ich kann mich noch erinnern, als ich nach einer Party bei Joseph mit Mony und eine paar Freunden den Rest der Nacht in Moods Wohnung in Garden City verbrachten. Bis zum Morgen rauchten wir Hasch und tranken eine ganze Wodkaflasche leer. Ich guckte die Decke an und sah, wie sich auf ihr die Musik in Affengestalt verwandelte. Eine blonde Deutsche klopfte im Takt auf ihrem Bein. Meine Erektionen kamen und ließen nach. Ein junger Palästinenser aus den USA, der schlecht Arabisch sprach, sagte etwas von Rassismus. Rauch, Zigaretten, Haschisch, und noch mehr Rauch.

“Bassam”, sagte Kiko, mit einem blutigen Blick zu mir gewandt, “Mir kommt der Rauch in die Augen.”
“Tut mir Leid, Baby.”

Ich legte ein Taschentuch über ihre Augen und bliese sanft. Die Deutsche guckte uns an, ein bisschen erstaunt. Ich entfernte das Taschentuch, meine Handfläche voll mit der dunklen Frische von Kikos Gesicht. Dann drückte ich ihr einen leichten Kuss auf die Lippen.
“Weißt Du, dass es eine Art von sexuellem Fetisch gibt, wo man die Augenpupille leckt?”, fragte die Deutsche auf Englisch.
“Wie meinst du das?”
“Ja, ich hab davon einmal gelesen”, warf Mood ein.
“Das ist eklig”, sagte Kiko, und warf die Arme um mich.

Was soll ein normaler Zwanzigjähriger denn schon tun in Kairo? Soll er Augenpupillen lecken, oder Muschi? Soll er Pimmel lutschen, Staub fressen, oder Cannabis rauchen, der mit Tranquilizer gemischt wurde? Man fragt sich, wie lange ein solcher Fetisch spannend bleibt. Alle hier haben in ihrer Jugend eine Menge Drogen ausprobiert. Nun sind wir vereinsamte Inseln, und begnügen uns damit, zusammen abzuhängen. Wir schaffen es zu überleben, in dem wir einander die Lebensfreude nehmen.

Mony stand neben den Lautsprechern, und schwang ihren Körper im Takt der Musik, die Augen weit geschlossen.
Mit der Zeit wurde Drogennehmen langweilig. Oder einfach nicht genug. Wenn sich einer von uns der Drogensucht total hingab, endete sein Leben in wenigen Monaten. So besagte es die Wissenschaft und die Erfahrung. Diejenigen, die sich immer noch in diesem Zimmer befinden, sind zu feige, ihrem Leben auf die eine oder andere Art ein Ende zu setzen. Vielleicht klammern wir uns an die Hoffnung, oder die Liebe, oder die Freundschaft.

Kairo nimmt seinen Bewohnern vieles weg und gibt nichts zurück. Außer ein paar lebenslange Freundschaften, die mehr vom Schicksal als von freier Wahl bestimmt werden. Man sagt, “In Kairo findest Du Deinesgleichen.” Es hat keinen Sinn, alleine zu rauchen. Essen schmeckt nur, wenn man es mit jemandem teilt, mit Kanzerogenen sind alle zufrieden.

Man sei glücklich in dieser Stadt, wenn man die sexuelle Unterdrückungsphase übersteht. Man befindet sich dann in einem Zwischenraum, wo der Sex nur eine Fassette der Freundschaft ist. Dann kannst du immer geil sein. Kiko streichelte mir den Rücken. Ich fühlte es zwischen den Beinen.

Als der Morgen graute, ging Mood in sein Zimmer. Alle anderen gingen nach Hause. Zu müde, zurück zur Stadt des 6. Oktober zu gehen, legte ich mich hin und schlief auf dem Sofa. Ich wachte früh und mit leichten Kopfschmerzen auf, in dem Raum zwischen meinem Gehirn und meinen Schädel eine Armee von Ameisen. Im Badezimmer nahm ich eine der Hangoverpillen, die Mood aus dem Ausland mitbringt. Nach einer langen Dusche machte ich einen Telefonanruf und verabredete mich mit Lady Löffel zum Frühstück im Maison Thomas in Zamalek.

Auf dem Weg waren die Straßen leer und sauber. Heute war ein Feiertag, vielleicht das islamische Neujahr, der Tag des Sieges, der Tag der Revolution. Es könnte auch Tag des Salzwasserwels gewesen sein. Es ist egal. Fakt ist, dass die Stadt schläfrig und fast unbewohnt war. Ich erkenne sie in solchen Zeiten kaum. Wenn ich von der Qasr al-Aini Straße in weniger als zwanzig Minuten nach Zamalek komme, ist es, als ob Kairo auf einmal nett zu mir sein will. Aber ich kenne dieses Lächeln und diesen altklugen Blick, und höre ihre Stimme, “Jederzeit könnte ich dich für mehr als einer Stunde alleine mit deinen Sorgen und mit deinem Selbstmitleid im Stau festsitzen lassen, und du müsstest dir ansehen, wie das Leben an dir vorbeizieht“.

Ich traf Lady Löffels vor dem Restaurant. Sie trug ein langes weißes Kleid, das ihre Arme und ihren Ausschnitt erkennen ließ. Sie küsste mich auf die Wange, „Du riechst so gut.”
“Ich habe Moods Parfüm benutzt.”

Ich verliebte mich in sie wegen ihres Halses. Sie war etwa neun Jahre älter als ich, aber sie war jugendlich geblieben. Sie machte regelmäßig Sport und hielt sich an gesundes Essen. Sie war hübsch, fröhlich, arbeitete bei einer Werbefirma und war beruflich erfolgreich. Leider aber war sie Protestantin und wollte Ägypten nicht verlassen. Ihre Chancen, einen protestantischen Mann mit ähnlichen Qualitäten zu treffen, der auch in Kairo bleiben wollte, waren gelinde gesagt klein. Sie hatte im Ausland studiert und fürchtete sich lange Zeit vor dem Heiraten und dem häuslich werden. Manchmal sehnte sie sich danach, Kinder zu haben. Sie war eigentlich immer mit älteren Männern zusammen, aber dann interessierten die sich plötzlich nicht mehr für sie. Und sie wiederum mochte die, die sie mochten, nicht. Sie war das erste Mal mit einem jüngeren Mann. Es machte sie verlegen, ihren Freunden unsere Beziehung zu erklären.

Der Name “”Lady Löffel” gab ihr Mony nachdem sie sie mit löffelförmigen Ohrringe auf einem Konzert getroffen hatte. Nun schwankten dieselbe Ohrringe mit der Bewegung ihrer Hand, als sie das Brot mit dem Messer abschnitt. Trotz meines trockenen Hals, rauchte ich schon am Morgen. Zigaretten schmeckten anders in Zamaleks Morgenluft. Ihr Geschmack erinnerte an Wonne, Sehnsucht, Zartheit, an die Farben violett oder orange.

Unser Frühstück bestand aus Eiern, Scheiben von bestem importiert Schinken -. Honig, Marmelade, und Orangensaft – und es machte einen neuen Mann aus mir. In der zeitgenössischen Lyrik wird besagt “Du bist ein anderer, wenn Du hungrig bist.” Im Maison Thomas wachte ich auf, wie unter einer weißen Bettdecke, und wurde von ihrem Lächeln empfangen.

Wir spazierten danach durch die Straßen Zamaleks in Richtung ihres Hauses. Sie trug einen dünnen silbernen Fussring. Ihre Zehennägel waren rot lackiert. Manchmal hielten wir Händchen, und manchmal legte ich meinen Arm um ihre Taille. Wir lachten oft im Schatten der Bäume. Wir lächelten sogar die Wachbeamten der verschiedenen Botschaften an, aber sie verharrten in ihrer steifen Haltung.
Ich überlegte mir, liebe ich sie? Natürlich liebte ich sie. Ich könnte nicht mit einer Frau schlafen, die ich nicht liebe. Und was ist schon Liebe? Ist es nicht einfach das Frohlocken des Herzens, die Ruhe im Geist, die Wärme im Magen? Wie jede Liebe in Kairo war auch diese vergänglich und kameradschaftlich.

Bei ihr rauchten wir einen Joint. Ich streichelte ihr Knie, als sie auf ihrem Computer ein altes Lied von Madonna suchte. Ich schob ihr Kleid über das Knie und ließ mich auf den Boden gleiten. Eingekuschelt zwischen ihren Beinen hob ich ihren Fuß an und liebkoste ihre große Zehe mit der Spitze meiner Zunge. Dann fuhr ich mit leichten Zungenberührungen über die Haut ihres Beins bis zum Knie. “Es kitzelt,” sagte sie kichernd auf Englisch, als ich ihre Kniescheibe mit Küssen bedeckte. Ich gab ihrem Knie einen letzten Kuss und setzte die Reise meiner Zunge oberhalb ihres Oberschenkels fort. Ich drückte einen Kuss leicht wie ein Schmetterling auf dem dünnen Stoff ihrer Unterhose und zog sie ihr mit der Hand aus. Ich tauchte meine Zunge in ihre Muschi und trank bis ich durstig wurde. Ich leckte sie ununterbrochen bis sie kam. Dann nahm sie mich in ihr Schlafzimmer und wir hatten langsamen und genüsslichen Sex. Sie gab mir den Rücken. Ich steckte meine Finger in ihren Mund, dann, feucht mit ihrem Speichel, in ihre Muschi. Schlüpfen und gleiten. Ich nahm sie von hinten. Ich griff ihr kurzes Haar und zog sie zu mir. Nach diesem guten Fick lag ich für ein paar Momente mit meinem Körper auf ihrem. Dann stieg ich aus dem Bett und warf das Kondom in den Mülleimer. Ich lächelte sie an, als mein Handy klingelte.
“Hey, wo bist du?”
“Mony, hey. Ich bin in Zamalek.”
“Willst du uns auf ein Sonnenuntergangsbier treffen?”
“Warum nicht.”
“Ich bin mit Samira und wir fahren zu Mokattam.”
” Habt ihr ein Auto?”
“Hol mich in Zamalek dann ab.”

Mit einem sanften Lächeln auf den Lippen stieg sie aus dem Bett. Der Sex war vorbei, aber auf unseren Gesichtern war noch eine Spur von Intimität, ein Portrait der Freundschaft und des Wohlwollens. Überall zerfleischen die Leute sich gegenseitig. Darum sollten wir wenigstens anständig zueinander bleiben.
“In einer Stunde?”
“Sagt mal in eineinhalb Stunden.”
“Bis dann.”

На русском языке: The ‘Criminal’ Excerpt of Ahmed Naji’s ‘Using Life’

Translated by Sofija Gugina:

Это не означает, что жизнь в Каире была совершенно несчастной. Хорошие времена были с нами круглый год: какие-то во время нашего долгого лета, другие во время нашей короткой зимы. Времена эти были, неизменно, либо днями выходными от работы, либо днями без работы вообще. Говорят, что город никогда не спит, говорят, что он лопается по швам. Город кружится и вращается. Город разветвляется. Город пульсирует, город кровавит.

В своих местах работы и поклонения, роется городской народ. Они ходят за покупками и снуются и писаяют, чтобы Колесо Производства могло крутится несмотря на трафик. Так всё это выглядит на взгляд взымающегося на высоте орла. Но если ты человек-мышонок, крутящийся внутри того великого Колеса, тебе никогда не увидеть этой большой картины. Ты идёшь на работу, ты работаешь, и даже может получаешь разумную зарплату. Но даже если по великому везению, тебе удастся увидеть плоды своих трудов, это всё равно ни дюйма тебя не продвинет. Работаешь ты или нет, Колесо Производства кружится, а тебя несёт поток.

Это подводит меня к тому времени, когда Мона Мэй и я, пошли с группой друзей в квартиру Моуд в Гарден-Сити. Дело было после вечеринки у Юсефа Баззи. Мы сидели до утра, куря гашиш и соревнуясь кто выпьет всю бутылку водки до конца. Я помню как музыка растворялась в обезьян цепляющихся потолка. И немецкую блондинку в такт постукивающую ногой. Эрекции выскакивающие по комнате. Молодого Палестинцо-Американца, который на плохом Арабском много говорил о расизме. Дым, сигареты, гашиш. И дым.

“Бассам,” говорит Кико, обращаясь ко мне со взглядом совершенно залитым кровью. “Мне дым в глаза попал.”

“Детка, ты поосторожнее.”

Я натягиваю ей на глаза платок и осторожно дую. Немецкая девушка смотрит с растерянным взглядом. Снимая платок, моя ладонь капает тёмной свежестью лица Кико. Я оставляю легкий поцелуй на её губах.

“А вы знали что существует своеобразный фетиш ‘лизания зрачков’?” говорит Немецкая девушка по Aнглийски.

“Что именно ты имеешь в виду?”

“Да, я однажды об этом читала,” перебивает Моуд.

“Это отвратительно,” возражает Кико, обнимая меня.

Ну и чем же заниматься в Каире типичным двадцатилетним? Лизать зрачки или киски? А может им нравится сосать хуй, лизать грязь или нюхать гашиш смешанный со снотворным? Или можно было бы спросить, через сколько времени любой из этих фетишей потеряет свой кайф. Являются ли они на всю жизнь?

Все здесь употребляли много наркотиков, во время и после окончания колледжа. Тем не менее, все мы здесь, как маленькие островки сами в себе, не стремимся ни к чему кроме совместной тусовки. Мы выживаем высасывая нашу радость из друг друга.

Мона Мэй стоит рядом с колонками. Её глаза потускневшие, как-будто музыкальные обезьяны на потолке высосали из неё душу, тело её качается в такт.

Через некоторое время, наркотики очевидно надоели. Или просто оказались недостаточны. А если один из нас когда-либо поддался полной зависимости, жизнь его заканчивалась в течении нескольких месяцев: это мы узнали методом проб и ошибок. Те из нас оставшиеся сейчас в этой комнате слишком трусливы, чтобы так или иначе покончить своей жизнью, может потому что мы всё еще цепляемся какой-то надежды, какой-то любви или дружбы.

Ибо все, что Каир берет от его жителей, в взамен он не даёт ничего – за исключением, пожалуй, нескольких пожизненных дружб которые в большей степени зависят от судьбы чем какого-либо реального выбора. Как говорится, “Тот, кто едет в Каир, найдёт там себе равного.” Тут не возможно курить в одиночестве. А у пищи появляется вкус, только когда есть с кем её сожрать, радостно, с канцерогенами и прочим.

В этом городе, тебе везет, если ты а состоянии преодолеть сексуальное напряжение и ценить секс, только как один из многих аспектов дружбы. В противном случае, твоё возбуждение превратит тебя во вспыльчивую сучку. Кико трёт меня по спине, и я чувствую между ногами тепло.

На подходе рассвета, Моуд ушёл в свою комнату, а все остальные, домой. Слишком ленив чтобы возвращаться в Город 6 Октября, я заснул на диване. Проснулся я рано с легкой головной болью, армией муравьев марширующих в пространстве между моим мозгом и черепом. Я пошел в ванную и принял одну из таблеток то похмелья Моуд привёз из-за границы. После теплого душа, я позвонил Леди Ложечке и договорился на завтрак Мэйсон Томас в Замалек.

По пути, улицы были чистые и вез трафика. Был праздник: возможно, Исламский Новый Год или День Победы, или День Революции, или День Морского Сома. Как бы то ни было, город выглядел сонным, жители были в отставке. В такие моменты, я едва узнаю это место. Когда я способен попасть в Замалек из Каср аль-Айни за менее чем 20 минут, я почти чувствую, что она меня воодушевляет. Но я знаю эту злую улыбку на её лице: Она мне говорит, “В любой момент я могу запихнуть тебя в пробку, на час или ещё больше, и делать тебе будет нечего, только присесть и жалеть себя, а тем временем уличный шум будет высасывать из тебя жизнь.” Открытые вены метают кровь по всей ванной комнате.

Я встретил Леди Ложечку у ресторана. Она была в длинном белом платье, демонстрирующим её руки и чуть чуть декольте.
“Ты очень приятно пахнешь” сказала она, целуя меня в обе щеки.
“Это одеколон Моуда.”

Это её шея заставила меня в неё влюбиться. Она меня старше на девять лет, но она знает, как оставаться молодой с помощью регулярных упражнений и здорового питания. Она красивая, весёлая, и имеет успешную карьеру в рекламе. К сожалению для неё, она Протестант, и любит Египет, так что её шансы встретить кого-нибудь с обоими этими качествами в Каире, в лучшем случае, невелики. После учёбы за границей она потратила много времени боясь брака и обоснования. Временами, ей хотелось бы детей. Она привыкла к свиданиям со старшими мужчинами, но внезапно они перестали проявлять к ней интерес. А те, которые интерес проявляли, были ей безразличны. Это был первый раз, когда она встречалась с кем-то моложе, о чем ей было стыдно рассказывать друзьям.

Кличка “Леди Ложечка” была дана ей Моной Мей. Она видела её однажды на концерте, в паре серёжек-ложек.

Те же серьги были на ней сейчас. Они качались с движением её руки, как она резала буханку хлеба. Несмотря на сухость в горле, я курил с момента пробуждения. На утреннем бризе Замалека, сигареты имеют другой вкус: нечто напоминающий блаженство, страсть, фиолетовую и оранжевую мягкость.

На завтрак были яйца, вместе с кусочками зарубежной свинины лучшего сорта. После мёда, варенья, и стакана апельсинового сока, я вернулся к жизни. Как говорит поэт, “Ты не ты, когда ты голоден.” В Мэйсон Томас, её улыбка подталкивает меня к побудке под белой кроватью.

Мы гуляли по улицам Замалек в направлении её квартиры. У неё был тонкий серебряный браслет вокруг лодыжки и ногти на её ногах окрашены были в красный цвет. Иногда мы шли рука в руку, а иногда я держал её вокруг талии. В тени деревьев, мы смеялись. Мы стреляли улыбками в офицеров, стоявших на страже у различных посольств, но их мрачные манеры не изменялись.

Я думал … Люблю ли я её?

Конечно, я её люблю. Я не в состоянии прикоснутся к женщине которую я не люблю. Но тогда же, чем именно есть любовь? Это расслабление сердца, спокойствие на душе, теплота в желудке. Это как любая любовь в Каире, всегда готова исчезнуть. Любовница общения.

В её квартире, мы выкурили косяк гашиша. Я тёр её коленку, пока она игриво искала старую песню Мадонны на компьютере. Я поднял её платье чуть выше колен и соскользнул на пол. Прижавшись между её ног, я поднял её ступню и начал лизать её большой палец. Я вёл мой язык нежным трепетом вдоль её ноги, пока я не достиг колена, которое я осыпал поцелуями.

“Это щекочет,” хихикнула она по Английски.

Я подарил её колену прощальный поцелуй, и продолжил путь моего языка вверх бедра. Я посадил поцелуй, мягкий как бабочка, на её тонком белье и руками оттянул его подальше. Я погрузил свой язык в её киску. Той ночи я много пил. Я пил, пока не почувствовал жажду. Я устроил ей полное путешествие моим языком прежде чем она взяла меня в свою комнату, где мы занялись медленным и неторопливым сексом. Она повернулась, и я засунул ей свои пальцы в рот. Мокрые от её слюны, я сунул их в её киску. Скользят туда и обратно. Я сунул их с сзади. Я схватил её короткие волосы и потянул её к себе. Я яростно её трахнул и потом на несколько секунд прилёг на неё сверху. Я встал с кровати и бросил презерватив в помойку. Я ей улыбнулся, и в это время зазвонил телефон.

“Эй, чувак, где ты?”

“Мона… Что такое? Я в Замалек.”

“Так ты всё еще хочешь выпить пива сегодня вечером?”


“Я с Самирой. Мы собираемся в горы Мукаттам “.

“Так у тебя есть машина?”


“Тогда ладно. Не заедешь за мною в Замалек? ”


Она вылезла из постели с нежной улыбкой. Секс был закончен. На наших лицах есть всё еще какая-то дружба и добрая воля. С наружи, люди пожирают друг друга живьем, так почему же нам не удерживать цивилизованне отношения?

“Как насчет через часок.”

“Давайте через час-полтора. У книжного магазина Диван “.



“До встречи.”

После быстрого душа, я её поцеловал и хлопнул по заднице, что было моим способом оказания благодарности, или что-то вроде того. Мои волосы были ещё влажные когда я вышел. По пути к Дивану, я насвистывал себе эти слова: “Хорошо … Пока … До встречи.” Я покурил напротив витрины Дивана, которая полна была дрянных английских книг, тех которые продаются лучше всего в аэропортах и супермаркетах – тот сорт что зальёт твой ум жиром и сердце зажарит в масле. Вскоре начнут их продавать с Кентаки Фрайд Чикен. Я попытался позвонить Моне, но она не отвечала. Вдруг я увидел её голову, она мне махала торча из автомобиля Самиры. Волосы её развевались на ветру, или может быть, это просто была громкая музыка льющаяся из радио. По улице трепетали флаги, автомобиль остановился, и я запрыгнул внутрь.

Чтобы добраться до Гор Мукаттам, мы должны были пересечь гниющие остатки Старого Города. Как ни странно, доехать из Замалека до улицы Абд аль-Халик Тарват заняло нам всего семь минут. В обычный день, чтобы добраться до Моста Азхар в конце Абд аль-Халик Тарват может занять и полтора часа, но в нетипичный день, как сегодня, Каир, казалось, щедро раздавала подарки всем пересекавшим её улицы.

Вся эта пустота была из-за недостатка денег на праздники, как сегодня. Улицы, особенно в центре города, приобретали совершенно иной вид. На Моне длинная юбка из легкой ткани. Держа голову между сиденьями я вижу, как она собрала юбку на коленях и скручивает косяк. Я отвлечён блеском её коленок, и Самира повышает музыку. Гитара Джимми Хендрикса вопит как курица несущая свое первое яйцо. Переезжая через Мост Азхар, я открываю окно и представляю себе запах тмина, перца и специй. Съезжая с моста, на въезде в район Хусейн, я чувствую запах сожженных кофейных зёрен, которые, не будучи специалистом, кажутся мне плохого качества. Аромат наполняет мои ноздри. Среди могил в Городе Мертвых, запах жареной печени висит в воздухе как дождевое облако в смазочном масле. Наконец мы выезжаем из потока запахов, заполняющий Каир всю дорогу до грани Горы Мукаттам. Мы идем в Бар Вирджиния и заказываем несколько пив.

Мы говорили только о том что поднимает наше настроение: про фильмы, которые мы видели в последнее время, новую музыку, о чудесных и странных повестях перечисленных водителями такси, шутами этого города.

Солнце на заходе, и Каир выложен перед нами как сетка, двумерное изображение из Гугл Эрс. В середине этого беспорядка спутниковых антенн, уродских домов и высотных зданий, появляется один из старых прудов города. Это небольшое пятно воды, последнее, которое осталось от многочисленных бассейнов Нила после того, как он был обрезан Асуанской Плотиной. На заднем плане, эхо голоса Мухаммада Мухъй напевает песню Хафни Ахмад Хасана.

Дует легкий ветерок. Конденсация собирается на зеленых бутылках пива. Влажное рукопожатие удовлетворения между пивом и его знатоком.

Самира дурачиться со своим телефонoм. Мона берет свое пиво и чокается с моим. Её улыбка, прядь её волос не ветру, Каирский закат на фоне. На несколько мгновений, я чувствую, что-то похожее на счастье.

Месть Hе Имеет Места в Современной Жизни

Я только дважды посетил секретный бункер под Гарден-Сити. В первый раз, были только я и Ихаб Хасан. Во второй раз, Мадам Долат присоединилась к нам тоже, и в троём мы укрывались от злых духов, рыскающих по улицам над нами. Это было начало Шторма.

Расположение нашего бункера было секретом даже для многих членов Общества Урбанистов. Общество – или должен ли я назвать его Организацией? Разницы я не знаю – хранило хорошо удержанный архив тайн и истин обнаруженных на протяжении тысячелетий. Тем не менее, содержание его было рассеянно и разбросано вне контроли членов: если бы всё это собрать, ни один смертный не выдержал бы его ослепительного света.

Ихаб обнаружил это местo совершенно случайно. Во время исследования строительства канализационной системы Каира, он узнал о безвестной фракции внутри Общества, которая уже давно, одержимо принялся строить сложные сети туннелей под крупными городами. Вели эти туннели лишь к пустым комнатам. Со временем, многие из них исчезли. Некоторые стали реками, или заполнились грунтовыми водами. Однако, несколько из них, остались нетронутыми. В 1950-е годы, эта информация была представлена сведению одного из ведущих членов Организации, который последовательно сформировал секретный подкомитет, посвященный поддержанию туннельных сетей по всему миру: Каир; пригород Лондона; Вашингтон; Рио де Жанейро; несколько районов Нью-Йорка, за исключением Манхэттена; Порт-Саид; Сантьяго; и так далее. Ихаб тоже ознакомился с этими сетями, но остальные члены административного совета – в том числе и сама Паприка – совершенно не подозревали об их существовании, за исключением наиболее известных сетей, например Парижских катакомб.

Это было во время моего первого визита в бункер Гарден Сити, когда Ихаб выгрузил на меня всю свою семейную историю, начиная со своего деда Хасана и “идеалистических психов” – его слова – из Египетского Возрождения девятнадцатого века. Всё это он накручивал оплакивая своё нынешнее положение в роли главного администратора Организации. Он был на войне, и поражение его стороны значило не меньше, чем глобальный апокалипсис.

Я не понимал зачем он мне всё это рассказывал. Когда я спросил его, он ответил с простотой человека чистящего арахис: “Потому что ты умный молодой человек, кому я могу доверять. К тому же, ты не один из них.”

Он прервал, перед тем как признатся “Я хочу, чтобы ты мне сделал веб-сайт.” После нескольких попыток выразить себя, он предложил создать нечто похожее на Викиликс. [1] Будучи умным молодым человеком, не трудно было догадаться, в чём он нуждался.

“Итак, ты хочешь разоблачить Организацию?” спросил я.
“Ты хочешь со мною играть?” возразил он. “Я имею в виду, как и большинство ребят твоего возраста, произвести впечатление на тебе не просто. Это я понимаю. Но разве ты не хочешь сотворить что-то о себе, свою собственную историю, которую ты сможешь рассказывать будущим поколениям?”

Я принял это предложение, возможно потому что я действительно волновался что в возрасте двадцати пяти лет, я не имею ни одного хорошего рассказа. Моя жизнь могла бы пройти под одной тенью страдания. Эта “игра” открыла для меня новое окно и дала мне энергию, чтобы выпрыгнуть.

Мона последнее время мне говорила о отвращении своей работой в какой-то местной компании программирования, так что я ей сделал предложение в качестве возможной утечки. Ихаб обещал заплатить наличными, из своего собственного кармана. На первый взгляд, она не была под впечатлением.

“Чувак, я не делаю сайты. Я занимаюсь ИТ. Ты знаешь что это?”

“Но ты ведь раньше делала веб-сайты, разве нет?”

“Давным-давно, когда я была в колледже.”

“Ну хорошо, а почему бы тебе просто не встретится с этим парнем. Только чтобы познакомится.”

Я без сомнения могу сказать, что взгляд на лице Моны, когда она впервые встретила Ихаба, был ни к чему не подобен. Он была на самом деле впечатлена. Этот парень был в серьез. Это была любовь с первого взгляда, а когда Ихаб достал бутылку выдержанного вина, он словно щекотнул её клитор своим языком.

“Я кричу от восторга,” сказала она голосом мягким, как мёд .

Я тоже хотел возбуждения, но не в миньете был трюк. Мне нужно было обнаружить совершенно новую эротическую зону. Мне нужно чтобы кто-то выкопал колодец в моём боку и случайно попал на участок удовольствия который долго лежал погребенный под слоями кожи, селезенки и хуйни. Мне нужна не просто Мона Мэй. Я не полностью верю всему что мне говорит Ихаб, но и тоже не совсем всё это отвергаю. То, что он рассказывает, дует как легкий ветерок по моему лицу, и я чувствую что-то новое на горизонте.

“Давайте последуем за светом,” говорит Мона “и загоримся как стая моли.”

И так она вернулась к своему старому увлечению веб-дизайном. Конечно, это означало, что она часто встречалась с Ихабом, в одиночку, без меня. Конечно, между ними родились отношения. Ревновал ли я?

Конечно нет. Все это происходило так мило, очаровательно, и я был доволен, видя радость на их лицах каждый раз, когда они были вместе. Увидеть ёе, наконец-то, восстановивши свой аппетит к жизни было достаточно чтобы заставить меня чувствовать оптимизм. “Когда-нибудь я получу то, что я хочу,” я начал себе поговаривать. “Когда-нибудь я добьюсь успеха.”

Иногда лишь, я хотел бы быть частью их отношений, что-то вроде третьего ребра.

Того же самого я желал с Рим и Паприкой. Я хотел существовать только в их присутствии. Я в первый раз понял, что именно такая любовь мне нужна: быть типа “третим участником” существующим где-то между реальностью и заблуждением.
Когда я встретился с Рим, чтобы обсудить тему третьего фильма, я в первый раз почувствовал себя целиком поглашённым Обществом. Как будто вся моя жизнь была головоломкой, сетью лабиринтов, разработанных архитектором Общества, расползающихся под городом Каира.

В этот раз мы встретились в Килантро в Докки. Первым сюрпризом было то что она прибыла в одиночку, без Паприки. Вторым сюрпризом был красный шарф, обернутый вокруг её головы, который я позже осознал как хиджаб. И третий и последний сюрприз: ним был 45-минутный фильм, о ней, одной единственной, Рим Саид.

“Я пыталась бросить,” сказала она, прося у меня сигарету. Я дал ей огонёк. Она выдула тонкое облачко дыма, во время как официант забрал наш кофе.

[1] Сайт, который вышел недолго до «Шторма», посвященный публикации утёкших документов об Американских военных операциях в Ираке.